Выступление Александра Секацкого на тему: «тирания и современное общество»
Уважаемы коллеги, я сразу попробую перейти к сути дела, не теряя драгоценного времени, и попытаюсь как-то отреагировать на сказанное прежде. Когда мы говорим о тирании, мы видим в качестве главной помеху серьезному разговору ту аффективную волну, которая сразу же возникает и здесь она возникла. «Не при каких обстоятельствах!», «Смерть тирану!» — это та риторика, которая ограничивает возможность подхода к феномену. Точно также, как с случае воспевания свободы, за которой теряется сам экзистенциальный смысл свободы, также дежурные проклятия в адрес тирании не дают нам возможности выявить ее историческую роль, ту уникальную работу негативности, которая была совершена с помощью тирании, и ее социально-топологический смысл. Конечно, именно поэтому мы не можем не обратиться к грекам, как совершенно справедливо предложил Александр Дугин, поскольку именно греки — Платон, Аристотель, Ксенофонт, Сократ — анализировали тиранию также, как, например, они анализировали мужество, достоинство т. е. феномен, имеющий вполне определенные контуры, которые следуют нам учесть, для того, чтобы понять что же это такое с точки зрения метафизики или социальной антропологии. В работе «Государство» Платон когда говорит о том, почему тиран несчастен и дезорентирован (уникальнейший вопрос) он выводит тиранию не из испорченной царской власти, что было бы естественно, к из демократии, перешедшей в охлократию и именно через охлократию восходит к власти тиран и его слепота состояла в том, что он вынужден был угождать толпе. Он демагог и знает, как угождать толпе, но больше он ничего другого не знает. Пока оставим этот тезис. Посмотрим на исходную точку формирования тела социума, о которой говорит, например, Фрейд в своих работах «Тотем и Табу», или Рене Жерар. Когда мы рассматриваем публичную ситуацию дистрибуции власти, когда власть еще не является желанной, а представляет собой чудовищную форму тягости и отягощения, диктатуру церемониала и ритуала, там, где все пресловутые цари тождественны козлам отпущения. Мы обнаруживаем ситуацию, где не обладает свободой никто, и в последнюю очередь свободой обладает властитель, поскольку он вынужден радикальнейшим образом регулировать все, в том числе он, как японский микада не может подстригать себе ногти, он не может безнаказанно чихнуть, в общем, много чего он не может. Именно поэтому, как справедливо отмечает Фрейд в «Табу властителей» зачастую в таких условиях приходилось брать в плен иноземцев, принудительно ставить их на царский трон. Здесь еще речь не идет о тиране, перед нами классический социум, вернее архаический протосоциум, где существует жесткая власть вещего слова, жеста и диктатура церемониала. Первая возможность появления автора в политике состоит в том, что очередная волна вторжения иноземцев выбивает с командных высот социальности козлов отпущения и на это место приходит иноземец, кочевник, номад, который не имеет связи с социумом. Однако благодаря тому, что он туда приходит он обладает уникальной способностью диктовать авторское поведение, каприз, своеволие, самодурство, если угодно, и это величайшее достижение, с этого момента политика становится вообще хоть сколько-нибудь желанной. Только с этого момента политическая власть обретает весомость и смысл. Это первая точка, где после того, как иноземная элита отчасти ассимилируется тем телом социума, в которое она вторглась, перед нами появляется форма властителя, некую состоявшуюся династию, где перед нами появляется царь, который может свои жесты, капризы, странности продуцировать в качестве значимых расширений. Будучи царем, человеком, к которому сходятся все делегирования, вброс иноприсутствия, он действительно способен, будучи сверхиндивидом, регулировать жизнь социума, внося в него инновации. Поскольку работает метаперсональное расширение такого рода властитель способен к нему очень чутко прислушиваться. Независимо от того, повелит ли он высечь море, которое утопило корабли, или ввести в сенат своего коня, или совершить еще какую-нибудь странность и прихоть — он совершает очень ценное политическое деяние, он, как бы, разрушает рутинный хронопоэзис и вносит очень важные инновации, с которыми жизнь продолжается, обретает некую новизну, то, чего никогда не сможет сделать протосоциум, где существует диктатура церемониала. На самом деле мы получаем особого рода уникальную позицию, где сверхчуткость дает нам возможность первого автора в сфере политики, после чего появляются следующие авторы в политике, например поэты, могут изменить логику вещего слова и вместо мантры предложить стихотворение. Эта фигура действительно допускает возможность злоупотреблений. Злоупотребления появляются, когда эту законную власть преемственной чуткости к метаперсональным расширениям захватывает тот самым демагог или какой-нибудь командир дворцовой стражи. Он уже понимает, как в принципе можно управлять людьми, чтобы захватить власть, каким образом можно восходить к точкам сверхчувственного. Например к рыбакам империи, пиратам империи, бродячим актерам, прокаженным. Он не знает органических расширений, он ко всему этому слеп. Он не просто находится в пещере, но внутри пещеры у него есть своя собственная пещера, именно поэтому он промахивается. Его каприз, его своеволие оказывается замкнутым на себя, социум от этого ничего не получает, т. е. мы имеет дело с чистым деспотическим произволом, с тем, что называется именем тирания. Второй вариант связан со слишком большой длительностью пребывания на этом посту, когда наступает интоксикация власть, также как человек, слишком долго пробывший барокамере или под водой может получить кессонную болезнь. Чаще всего на закате правления происходят такие странные вещи, когда в целом очень полезная функция этого органического государства превращается в свою противоположность. Я хочу подчеркнуть очень важную вещь. Тирания — это сбой органического строя государственности, т. е. такого строя, который дает возможность метаперсональным расширениям, т. е. не просто контрактно выбранным в результате электоральных игр человеком, а возможность быть тем лицом, персоной, субъектом или сверхсубъектом, который, будучи самим собой, одновременно является носителем совокупности ожиданий своего народа или своих людей, это нечто органическое. Возможность тирании характеризует органическое государство. Важно подчеркнуть, что когда мы переходим к другому принципу государственности, к пресловутой англо-саксонской демократии или, скажем так, государству контрактного типа, там место для тирана не образуется в принципе, потому, что там фактически нет метаперсональных расширений. Политик, находится ли он у власти или только борется за нее, играет в определенную игру, электоральные и близкие к ним игры, которые мало чем отличаются от правил бизнеса. По большому счет, в отличии от тирана, он ходит на работу во власть, а помой, и на этой работе он не задерживается. Отработал 8 часов, пришел домой и на велосипеде выехал кататься, и больше его ничего не интересует, и все его понимают. Именно так устроено контрактное государство, неважно кем ты работаешь — президентом, министром, экспертом — ты на работе, а твое личное время — это святое. В рамках такого рода контрактной механической государственности тирании не существует. Одновременно это означает следующее — такого рода контрактная государственность, как правило, очень легко образует формы декоративных, опять же, суверенитетов. Понятно, откуда они берутся — настоящий упоенный властью находящийся на грани интоксикации властелин он думает об этом все время, он постоянно со своим народом, он сжимается в такт как сердце сжимается в такт всему организму в духе общей хроносенсорики. Иногда он выполняет роль блуждающего нерва именно посредством каприза, разрушая рутинные регулярности и дарую обществу инновации. Что из этого может извлечь социум? Очень много — например социум обновить себя, вернуть с неизбежного бытия-к-смерти, как сказал бы Кьеркегор. Например, в России, когда к власти приходит Петр I мало кто называл его тираном. Петр I принес с собой уникальный хроноресурс, до этого был царь-батюшка, теперь появился царь-детинушка, которые как играл в свои игры, в свои потешные войска, так он потом играл в потешную науку, потешную юриспруденцию, очень здорово освежил, внес необходимое ребячество в общий хронорубеж социума, и тем самым продлил его жизнь. Произошла апроприация, рецепция органической формы государственности. Монархи вносят свой личностный хроноресурс, важнейшие резонаторы общества. Понятно, что правовая контрактная государственность в принципе не способна это сделать. Она устроена совершенно иначе, и поэтому мы можем сказать так. Конечно, тирания — очень плохая вещь, но возможность ее наличия — это абсолютно точный показатель реального суверенитета, отличающийся от суверенитета картонного, декоративного. Если тирания невозможна в принципе, например в той же Словакии, то перед нами — картонный, декоративный суверенитет. Если она все-таки возможна, необязательно для этого она должны быть осуществленной, перед нами — сохранившаяся форма органической государственности, которая способна на редактирование и считывание инновационного поведения того или иного субъекта, который будет этим обществом использован. Это важно иметь ввиду. Последнее, что я хотел бы сказать — поскольку форма правовой контрактной государственности является, безусловно, доминирующей, и, соответственно, реальных суверенитетов остается все меньше — по-видимому мир постепенно приходит к следующему слову…. Мишель Фуко, в своих работах «Исправлять и наказывать», «История клиники» говорит нам о том, что на рубеже веков произошло так называемая медикализация безумия. Безумие перестало рассматриваться как форма одержимости дьяволом, когда необходим экзорцизм, изгнание дьявола, а стало рассматриваться как некий медицинский факт. Очень важный момент с точки зрения эпистем и политике тела. Сейчас мир походит, на мой взгляд, к медикализации тирании, т. е. за исключением двух-трех крупнейших суверенитетов все чаще возникает ощущение, что этот вопрос надо решать медицински, произошла явная интоксикация властью, явная передержка. Надо ее изъять и пристроить в особу клинику, именно в силу того, что мы должны руководствоваться теми политиками, которые проводят на работе строго свои 8 часов и не совершают глубинных резонансов, которые в принципе запрещены. Эта форма медикализации тирании… я иногда думаю, что какую он бы, вообще, хорошую роль сыграла. Есть террариум, океонариум, а мог бы быть тираниум, где-нибудь в столице Албании, куда было бы огромное паломничество желающих полюбоваться. Это бы очень многое спасло. Если бы диктатор или деспот знал, что его не привезут в клетке как Мубарака, и не убьют, дадут возможность пожить в этом тираниуме, кто-то будет автограф брать, он может гордиться, какой славно он тиранствовал в свое время, на него будут смотреть как на инопланетное существо. Таким образом можно было бы сохранить множество жизней, и одновременно с этим это подчеркнуло бы водораздел торжествующий механической государственности и оставшимися последними суверенитетами, которые могут позволить себе, на всякий случай, сохранять теоретическую возможность тирании, а значит и подлинного суверенитета. Вместе с опасностью приходит и спасительное, говорит Гельдерлин, точно также вместе со спасительностью существуют некая опасность. Спасибо.
Поделиться: |