Выступление Бориса Кагарлицкого на тему «современная демократия как политический институт»
Я здесь немного лишний, судя по тому, как пошел разговор. Понимаете, я помню, в середине 90-х годов, болгарская социолог Димитрина Петрова написала очень занятную вещь по поводу того, что произошло в восточной Европе: мы почему-то думали, что свобода и демократия это одно и тоже, но в результате событий, которые произошли в 1989 году, мы таки получили свободу, не имеющую никакого отношения к демократии. На самом деле, наблюдение очень точное. Вот только что мне Гейдар сказал, что у нас свобода говорить что угодно, и за это не последует немедленное наказание, т. е. оно последует, конечно, но не обязательно немедленное и не обязательно в физической форме. Поэтому свобода есть, но демократия это что-то совершенно другое, тут есть принципиально два понимания демократии. Я помню, как был избран первый и единственный в своем роде демократический московский совет, т. е. он был избран более менее открыто, более менее честно, там, как мы знаем, заправляют демократы, и вот Гавриил Харитонович Попов, либерал, лидер демократов, лидер московского совета, и объяснял демократам, как себя вести и куда они вообще попали. Демократия, сказал он, это процедуры, определенная последовательность действий по определенным правилам. Это — квинтэссенция либерального понимания демократии. Если процедуры соблюдаются, если они выполняются по порядку, в соответствии с нормами, если нет очевидных доказательств их фальсификации, то у нас демократия, и все замечательно. Тут, правда, есть нюансы, потому что на самом деле есть целый ряд режимов, которые не признаются потом как демократические — они процедуры выполняют, и выполняют довольно точно, но тут возникают некоторые проблемы. В процедурах должно быть некоторое содержание, о котором судят те, о ком сейчас модно говорить как о хозяевах дискурса, т. е. те, кто знает, что надо называть подлинной демократией, что — неподлинной и т. д. Есть некоторые элементы авторитарности, но эта авторитарность опирается на идеологическую гегемонию, т. е. они хозяева дискурса не потому, что у них есть бомба. Вернее то, что у них есть бомба — это очевидно, но все-таки в данном случае они еще хозяева дискурса еще и потому, что никто иной по тем или иным причинам этого дискурса не может отнять это положение хозяев, с помощью ли бомб или чего другого, и это отдельный вопрос. И есть другое понимание демократии — народовластие, причем демократия является действительно социальным выражением той самой черни, к которой я себя абсолютно причисляю, которую так не любит господин Дугин. Т. е. демократия — это возможность черни поставить на место и философов и демократов туда, куда им нужно отправиться. Если этой возможности нет, то рано или поздно общество погибнет, и общество погибает периодически, потому что задача черни заключается в том, чтобы эти самые элиты вычищать, желательно физически. Так вот теперь перейдем к вопросу, который задавал Исраэль Шамир, который как раз и переводит разговор в практическое русло и делает его осмысленным, потому что то, что я слышал до сих пор, лично я не воспринимаю как осмысленное. Демократия сегодня не является идеологией демократии, в том смысле, в котором я говорил — в смысле народовластия. Кстати, не является она и идеологией основания процедур, поскольку только что мы слышали, когда целый ряд случаев соблюдается, которые отвергаются, фальсифицируются, говорится, что все это не так. Демократия является идеологической формой легитимации капитализма. Если говорить о подмене, то подмена совершенно очевидна, дискурсивная подмена, когда мы имеем в виду одно, а говорим о другом. Почему это нужно — потому, что современный капитализм, даже на пике своего успеха, это где-то 90-ые годы 20 века, имел определенные проблемы с легитимностью. Легитимность капитализма всегда и всюду, в любых обществах достаточно ограниченная. Кстати, мне нравится рассуждение наших либералов, которые говорят, что в России не любят богатых. Это такая особенность, некое наше коллективное уродство. Потом я открывают южнокорейский журнал, где говорится, что вот у нас есть такая ужасная вещь — нелюбовь к богатым. Потом я открывают американскую либеральную газету, где говорится, что все хорошо, но вот одна отвратительная черта американского народа — не любят богатых. Покажите мне страну, где любят богатых, я не знаю! В Монте-Карло, наверное, любят, хотя тоже не все. Здесь принципиальная проблема в том, что легитимность капитала и капитализма ограничена, условна и постоянно подвергается сомнению. Поэтому нужна другая легитимность, которая гораздо более обоснованна, и которая предполагает включение всех, т. е. принципе капитализма предполагает принцип исключения, капитал есть не у всех, а демократия говорит — ну вы же все часть системы. Таким образом, капитализм упаковывается в демократию, это принципиальный момент. Современная демократия имеет мало общего с Древней Грецией, кроме использования древнегреческой терминологии, но заметим, что это относится к Европе Нового времени, которая воспользовалась греческими и римскими традициями и образами, чтобы себя соответствующим образом «упаковать». Обращу внимание на то, что вначале «упаковывался» библейский вариант, английская и голландская революции были в библейской упаковке, поэтому терминология демократии в английской и голландской революции не очень использовалась, но начиная с эпохи Просвещения, терминология была полностью эллинизирована, сведена к античной системе образов и терминов, хотя начинается это, как мы знаем, еще во времена Ренессанса. Если говорить о конкретной буржуазной демократии, или о демократии эпохи капитализма, то надо понимать, что эта демократия представляет собой нечто вынужденное, уступку буржуазии небуржуазным массам. Кстати, не всегда пролетариату, или просто небуржуазным массам, которая не обладает капиталом, т. е. самой черни, плебсу и так далее, которая все время врывается, и врывается все время как-то не так. Кстати, очень интересно наблюдать, как американские левые злятся и жалуются на tea party movement, движение чаепития. Tea Party movement — тоже демократическое движение, но вот не нравится оно, но оно вот такое, такую вот вырастили демократию — грубую, расистскую, хамскую. Однако это также одно из проникновений той самой черни в политику, только справа, а не слева, что в данном случае нам не принципиально. Обращаю внимание на то, что примерно к 60-м годам 20 века, по крайней мере, на институциональном уровне прорыв низов в политическую систему в западных странах был закончен, завершился. В этот момент в США идеологи неоконсерваторов, неолибералов говорят о кризисе демократии, который в терминологии этих авторов обозначает не то, что демократия не работает, а наоборот то, что ее стало слишком много и она чересчур хорошо работает. И вот с этого момента начинается процесс, который мы наблюдаем сегодня, смысл которого заключается в том, чтобы найти способ власти олигархического характера, вернуть олигархическую структуру процесса принятия решений в государстве, но формальное, не отнимая те демократические права, которые были даны народу, этим массам предоставлены. Без формальной отмены прав изменить неформальную процедуру принятия решений, что, в общем, происходит постепенно, сложно. Этот эффект был достигнуть к 90-м годам 20 века. Хотелось бы обратить внимание только на один элемент: почему-то у нас в России он редко упоминается, а он очень важен, по крайней мере, для западного общества, произошло принципиальное разделение прав человека и прав гражданина. Запад сегодня опирается на идеологию прав человека, при этом постоянно игнорируя, нарушая и даже устраняя гражданские права, причем не только на периферии, но и в центре Запада. Примеров такого нарушения гражданских прав можно привести множество, включая мнение общества по вопросу европейской конституции, когда она была в итоге навязана в виде лиссабонского договора, или история, когда мнение общества проигнорировано в деле пенсионной реформы в той же Франции. Права человека и гражданина, которые были слиты великой Французской революцией воедино, принципиально разделяются, а сюда еще добавляется эффект иммиграции, т. е. население начинает перемещаться, и это дает основание техническое, разделить человека и гражданина. Соответственно права человека остаются нерушимой идеологической догмой, права гражданина — отнюдь нет, они постепенно устраняются. Последняя часть того, что я хотел сказать. Процедуры сохраняются, но нарастает тенденция к неформальному принятию решений, создание неформальных институциональных барьеров для вступления в политический процесс. И, кстати говоря, здесь капитал является абсолютно конкретной силой, потому что ведь концентрация СМИ, которая происходит в буржуазном мире, существует не сама по себе, а неотделима от концентрации капитала. Соответственно, если у вас нет капитала, то у вас нет доступа, вы не можете быть полноценным полноправным участником, и не потому, что вас не поддерживают, а потому, что вас не услышат, вы не можете донести информацию до достаточного количества людей, тем самым не можете быть полноправным участником процесса наравне с другими участниками. Есть много других механизмов, это целая система, которая была очень успешно отстроена и работает, но работает таким образом, что привела в итоге полной делигитимации государственной системы, в самих же странах Западной Европы и США. Кстати говоря, tea party movement, о котором мы говорили, это один из вариантов реакции в консервативном американском обществе, реакция происходит не только слева, но и справа, это вполне естественно. Заметим, что это удивительное сочетание демократических процедур с отсутствием демократического, социального содержания накладывается на другую особенность неолиберализма, отличающую неолиберализм от классического либерализма. Классический либерализм также опирался на олигархический тип государства и экономику, на апартеид капитала, но он также исключал значительную часть населения из потребительского общества, т. е. потребление было достоянием немногих, большинство должны были трудиться и не потреблять по возможности. Неолиберализм пытается совершить некий трюк, устранив социальное государство и одновременно сохранить потребительское общество, чтобы потребляли товар, который он производит, что в долгосрочной перспективе невозможно. Нынешний кризис, на мой взгляд, отражает эту невозможность сохранение неолиберальной пост- или квазидемократии. Последнее, на мой взгляд, все то, что мы сейчас видим абсолютно прозрачно и очевидно, никто никого не обманывает, никакой невидимой власти нет, вернее, она невидима, потому что ее нет, но есть вполне видимые институты, вполне видимые социальные интересы, которые очень успешно проводят свою политику, и единственная проблема, с которой они сталкиваются, — это то, что результатом их собственной политики является их собственный крах. Спасибо.
Поделиться: |