Выступление Бориса Межуева на тему «тирания и современное общество»

Я боюсь немножко показаться выпавшим из темы, потому что все мое выступление будет попыткой ответить на первый вопрос: чем тирания отличается от диктатуры, деспотизма и других столь же авторитарных форм правления.

Мне кажется, что есть некоторая натяжка в том, чтобы обозначать словом «тирания» закулисные скрытые силы: скрытое правление, будь то правление каких-то закулисных групп, будь то правление Князя Мира Сего и т. д. Исходя из словоупотребления, тирания — это очень явленный тип диктатуры. Он может быть не явлен не в том смысле, что тиран постоянно устраивает какие-то процессии и постоянно демонстрирует себя народу, но, во всяком случае, его характер правления не скрывается. Его злоупотребление правлением, потому что это тирания оценочный термин еще со времен Античности, есть определенная сторона этого понятия, которая характеризуется демонстративным проявлением этих злоупотреблений. Трудно сказать «тирания Князя Мира Сего»: это уже не тирания, это уже иная форма господства.

Изначально, когда я готовился к этой теме, мне хотелось сказать, что тирания — понятие очень субъективное, потому что слово «тирания» — это несправедливая диктатура. И поскольку справедливость все понимают по-разному, то можно сказать, что это несправедливая диктатура с точки зрения большинства населения.

Все это было бы не так интересно, если бы мы не видели со времен Античности и тем более в последствие один очень ясный признак, отличающий тиранию от всех других нехороших типов правления: от диктатуры, деспотизма и т. д. У тирана есть одна важная характеристика, и, развивая её, я постараюсь высказать и свое собственное мнение по поводу тирании.

Тиран мстит своим врагам. Тиран мстит своим противникам. Тиран боится своих противников, не обязательно актуальных, они могут быть и потенциальными, могут быть противниками, которые еще сами не знают, что они противники. И в отличие от благородного диктатора, автократора, который вносит правовой порядок, тиран вынужден мстить.

Если взять одно и классических произведений, посвященных тирании, «Гиерон» Ксенофонта, который рассматривает Лео Штраус в своей известной работе, то там помимо других несчастий тирана, которые описывает герой этого диалога, одно несчастье может являться самым страшным: он не может проявить милосердие. Тиран, в отличие от кого угодно другого, раб собственной политики мести. Можно, если вспомнить термин Ницше, говорить о метафизических предпосылках тирании он раб рессентимента, он раб чувства затаенной обиды, он раб той мстительной политики и мести как социального феномена, которого он пробуждает.

Но парадокс ситуации заключается в том, что и тираноборец, который приходит, свергая тирана, убивает его, уничтожает, также оказывается подверженным той же опасности, что и тиран. Опасаясь сторонников свергнутого тирана и его клиентелы, он оказывается вынужден так же прибегать к этой самой политике уничтожения противников, т.е политики мести.

И мне представляется, что для греков (в особенности для Аристотеля, и в некоторой степени для других представителей греческой политической философии) республика или полития, а меньшей степени слово демократия, которое носило, как правило, отрицательный характер, это был прерыв политики мести. Из круга тираноборчества, которое само перерастало в тиранию, из этого закольца, которое объединяется этой самой местью, полития ставит предел. Аристотелевская полития помимо всех остальных своих характеристик, одна является абсолютным. Она прекращает эти круги, когда монархия сменяется тиранией, демократия — охлократией и т. д. и когда тираноборчество само переходит в тиранию.

Все это имело бы чисто академический интерес, если бы мы сегодня не видели как в легитимный язык политической науки возвращается понятие «тирания тираноборчества». В том издании, в котором мне довелось работать, мы обращали внимание на потрясающую статью, которая вышла в 2008 году в журнале American interest, не просто очень известного, а классика американской историографии холодной войны Джона Льюиса Геддиса. Это был сентябрь—октябрь 2008 года, которая называется «Завершая тиранию» Ending Tyranny. Это очень симптоматически значимая статья, особенно если учитывать, что последовало после её опубликования. Смысл её кратко заключается в следующем. Американцам не следует заниматься строительством демократии, им не нужно готовить демократию, распространять её, строить демократию и отчитываться за строительство демократии в тех странах, которые они оккупировали, захватили и демократизировали. На самом деле демократию никто не понимает, кроме Запада. Демократия в американо-англо-саксонском понимании этого слова понятна в лучшем случае западу в целом, мусульманский мир вообще не понимает слова демократия, Африка тоже не понимает, что это такое. И в этом смысле неудобное чувство американских руководителей, в то время им еще был Джордж Буш, за то, что они не смогли построить демократию в Ираке, демократию в Афганистане, демократию в других странах, куда вступила нога американского солдата — в общем, в этом нет ничего страшного. По той простой причине, что для третьего мира, для других западных народов и цивилизаций слово «демократия» нужно бы заменить словом «свержение тирана». Нужно переакцентировать внешнюю политику, причем не только внешнюю, а в том числе закулисную внешнюю политику Соединенных Штатов с идеей строительство демократических институтов на идею тираноборчества, на идею свержения тиранов. Это понятно: свержение тиранов незападные народы понимают, и во всех, в том числе и мусульманских странах, (я сейчас, естественно цитирую Джона Льюиса Геддисона, а не выступаю от своего имени) есть понимание того, что есть несправедливое правление, есть понимание того, что несправедливое правление должно быть прекращено, есть сознание того, что это надлежит сделать, том числе даже используя внешнюю силу. И вот на это можно делать ставку.

Что из этого следует. Конечно, не связи с Геддисом, дал он какую-то установку или нет, он удивительно влиятельная фигура, он сопоставим с фигурами членов ЦК КПСС в Советском союзе. Т. е. это фигура, очень эстеблишментарная. Но почти как по команде в политических кругах российских, а может и не только, я не могу говорить за все академические цеха, но, во всяком случае, те цеха, которые имеют какое-то публичное явления, практически прекратились разговоры о строительстве демократии, ведь это был большой запущенный процесс, который начался в особенности в эпохе президентства Картера, еще раньше, но вот уже в 90-е годы достиг максимума, когда была такая наука транзитология, когда долго обсуждали вопросы о том, как следует переходить к демократическим институтам, о том, как их надо вводить, как их надо бережно и аккуратно институциализировать, ни в коем случае нельзя бороться со старыми элитами, нужно как-то их вовлекать, нужно сделать политический пакт. Все это были большие разговоры, и я сам в этом принимал участие, работая в журнале «Полис», все это кончилось почти как по команде. Вместо этого, начиная с определенного момента, идет постоянные разговоры о том, что надо свергать диктаторов, надо свергать тиранов, надо сбрасывать нехороших правителей. Кстати говоря, язык в российской оппозиции в значительной степени копирует эти паттерны. Я не видел за последнее время серьезных внутри российской политической оппозиции рассуждений, как собираются вводить демократический институт, собираются свергать власть. Это некий тренд, причем довольно общемировой.

Что здесь мне представляется важным. На самом деле, за этим возвращением к архаике, возвращение к языку тирана, тираноборчеству, свержение тиранов, это, конечно, возвращение к архаическому языку, к языку догегельскому. Это переход от мира Гегеля, от мира феноменологии духа со знаменитой диалектикой раба и господина, к миру Фрезера, к архаическому миру золотой ветви, где один сильный вождь уничтожается другим вождем и приходит на его место, и, в конечном счете, эта операция повторяется в будущем. Этот мир блестяще запечатлен Френсисом Фордо Коппола в фильме «Апокалипсис сегодня», где книга Фрезера лежит на столе у героя фильма полковника Курца. В этот мир, в котором царствует политика мести. Наверное, у этого перехода от политии к архаике тираноборческой и тиранической есть много предпосылок. Есть предпосылки экономические, о которых здесь было сказано, есть предпосылки социальные, но есть предпосылки и метафизические. И, мне кажется, главной метафизической предпосылкой является неожиданное, и я не знаю, чем оно обусловлено, но оно фактурой ощущается, реабилитация мести, как чувства, как социального института. На самом деле, это политика рессентимента, политика реабилитации мести как законного чувства по отношению к свергнутым властителям. Что особенно жутко по отношению к тем, которые сами пошли на какие-то изменения в том числе в сторону демократии, но тем не менее, эти изменения уже никого не волнуют, волнует сама месть.

И чем я бы хотел завершить, я не буду очень долго разговаривать на эту тему, я думаю сейчас выбор стоит именно так: либо полития (не хочется говорить слово демократия, оно сейчас немножко замылено) или республика, или ресентимент — или политика мести или политика строительства институтов. На самом деле, на мировом уровне сделан выбор в сторону архаики, и эта статья Геддисона является свидетельством в пользу этого. Мне кажется, для России было бы важно совершить противоположный выбор в своем отечестве и за пределами собственного отечества и доказать, что правовой порядок возможен, а месть надлежит держать в оковах.